Память. Берёзовский район

Так начиналась война : из воспоминаний генерал-полковника Л. М. Сандалова // Память : историко – документальная хроника Березовского района. – Минск, 1987. – С. 122, 123-127, 128. – (Шла война священная…).

Так начиналась война

Из воспоминаний генерал-полковника Л. М. Сандалова

Леонид Михаилович Сандалов родился 10.4.1900 г. в г. Вичуга, ныне Ивановской области. Член КПСС с 1925 г. В 1920 г. окончил курсы комсостава, в 1926 г.-  Киевскую объединенную военную школу командиров, в 1934 г.- Военную академию им. М. В. Фрунзе, в 1937 г.— Военную академию Генштаба. В Красной Армии с 1919 г. Участник Гражданской войны. С 1921 г. на штабных долж­ностях в Киевском военном округе. С 1937 г. на­чальник оперативного отдела штаба Белорусского военного округа, в 1939 г. участвовал в освободи­тельном походе в Западную Белоруссию. С 1940 начальник штаба 4-й армии. В этой должности вступил в Великую Отечественную войну. Соеди­нения 4-й армии в числе первых приняли на себя удар вероломно вторгшихся войск фашистской Гер­мании, самоотверженно вели оборонительные бои на Западном направлении, в районе Бреста, Бере­зы, Барановичей, Пинска. В июле — ноябре 1941 г. Л. М. Сандалов — начальник штаба Центрального и Брянского фронтов, с декабря начальник штаба 20-й армии. С сентября 1942 г. начальник штаба Брянского, с октября 1943 г.— 2-го Прибалтийско­го, с апреля 1945 г.— 4-го Украинского фронтов. Принимал участие в битве под Москвой и Курской битве, в подготовке и проведении Воронежско-Касторненской, Орловской, Брянской, Рижской, Моравско-Остравской, Пражской и других операций. После войны Л. М. Сандалов — начальник штаба Прикарпатского военного округа, в 1946-47 гг. заместитель начальника Главного штаба Сухопут­ных войск, начальник управления этого штаба, в 1947-53 гг. начальник штаба — первый замести­тель командующего войсками Московского военно­го округа. В 1953-55 гг. находился в распоряже­нии министра обороны СССР. С сентября 1955 г. в запасе. Награжден 3 орденами Ленина, 4 ордена­ми Красного Знамени, орденами Суворова и Ку­тузова 1-й степени, Красной Звезды, медалями, а также иностранными орденами.

Последнюю предвоенную ночь старший ко­мандный состав армейского управления про­вел в помещении штаба армии. В нервном тревожном состоянии ходили мы из комнаты в комнату, обсуждая вполголоса кризисную обстановку. Через каждый час звонили в Брестский погранотряд и дивизии. Отовсюду поступали сведения об изготовившихся на западном берегу Буга немецких войсках.

Доносили об этом в штаб округа, но отту­да не следовало никаких распоряжений.

Часа в два начала действовать гитлеров­ская агентура. Из Бреста сообщили по теле­фону, что в некоторых районах города и на железнодорожной станции погас свет и вышел из строя водопровод. Через несколько минут произошла авария на электростанции в Коб­рине. А еще через полчаса ко мне вошел взволнованный начальник связи армии пол­ковник А. Н. Литвиненко и прерывающимся голосом доложил:

— Со штабом округа и со всеми войсками проволочная связь прекратилась. Исправной осталась одна линия на Пинск. Разослал лю­дей по всем направлениям искать поврежде­ния.

Для ознакомления с обстановкой на месте командарм отправил в Брест моего замести­теля полковника Кривошеева, а в Высокое н Малориту — других командиров штаба.

Примерно через час связь со штабом окру­га, с Брестом и с Высоким, в котором разме­щался комендант укрепрайона, была восста­новлена. Выяснилось, что на линиях в не­скольких местах были вырезаны десятки метров провода.

В 3 часа 30 минут Коробкова вызвал к те­лефонному аппарату командующий округом и сообщил, что в эту ночь ожидается прово­кационный налет фашистских банд на нашу территорию. Но категорически предупредил, что на провокацию мы не должны поддавать­ся. Наша задача — только пленить банды. Государственную границу переходить запре­щается.

На вопрос командующего армией, какие конкретные мероприятия разрешается прове­сти, Павлов ответил:

— Все части армии привести в боевую го­товность. Немедленно начинайте выдвигать из крепости 42-ю дивизию для занятия подго­товленных позиций. Частями Брестского укрепрайона скрытно занимайте доты. Полки  авиадивизии перебазируйте на полевые аэро­дромы.

До 4 часов командарм успел лично пере­дать по телефону распоряжение начальнику штаба 42-й дивизии и коменданту укрепрай­она. А в 4 часа утра немцы уже открыли ар­тиллерийский огонь по Бресту и крепости.

Почти тотчас же стали поступать донесе­ния и из других наших гарнизонов, подверг­шихся нападению врага. Командиры дивизий сами объявили боевую тревогу.

О немецком артиллерийском налете, явив­шемся началом войны, в армейском журнале боевых действий записано следующее:

«В 4.00 22.6, когда еще только близился рас­свет, по всей нашей приграничной полосе не­ожиданно, как гром с ясного неба, загреме­ла канонада. Внезапный артиллерийский огонь фашистов обрушился по соединениям и частям, расположенным поблизости от гра­ницы, по пунктам, где ночевали работавшие в пограничной полосе стрелковые и саперные батальоны, по подразделениям, сосредоточен­ным на Брестском полигоне для проведения учения, а также по заставам пограничников. Наиболее интенсивный артиллерийский огонь был сосредоточен по военным городкам в Бресте и особенно по Брестской крепости».

Брестская крепость была буквально засы­пана снарядами и минами. Одновременно с этим немецкая авиация произвела ряд масси­рованных ударов по нашим аэродромам.

В 4 часа 30 минут к командарму ворвался взволнованный командир авиационной диви­зии и доложил:

— Сейчас мне звонили из Пружан, из шта­ба танковой дивизии. Там на наш аэродром налетело свыше 60 немецких бомбардиров­щиков. Много наших самолетов уничтожено. Уцелевшие перекатываются на руках в перелески и кустарники за черту аэродрома. Я приказал поднять в воздух кобринский истребительный полк. Направляю его в Пружаны.

Не закончил еще полковник Белов своего доклада, как сильные взрывы раздались где- то совсем поблизости. Вначале одиночные, они стремительно учащались и вскоре слились в сплошной гул.

Оперативный дежурный доложил по теле­фону, что вражеской бомбардировке с воздуха подвергся Кобринский аэродром…

С разрешения командарма я тут же прика­зал дежурному передать всем начальникам от­делов: немедленно оставить помещение шта­ба, прихватить с собой штабные документы, сосредоточиться, как было условлено заранее, в саду за штабом и ожидать машин для пе­реезда в Буховичи. В течение нескольких ми­нут здание штаба опустело. И тотчас же над нами появилась вражеская эскадрилья. С ма­лой высоты она начала сбрасывать 500-килограммовые бомбы. Страшные взрывы потряс­ли воздух, и на наших глазах здание штаба начало разваливаться. За первой волной-бомбардировщиков последовала вторая. А мы лежали в канаве, лишенные возможности что-либо предпринять: зенитных средств при штабе не было, а большая часть истребите­лей сгорела на аэродроме.

Бомбардировке подвергся весь наш военный городок, в том числе и жилые дома. К сча­стью, семьи начсостава, захватив самое необ­ходимое, покинули свои квартиры сразу же, как только начался налет на Кобринский аэродром.

Когда самолеты улетели, установили, что среди работников армейского управления недостает четырех человек. Не успев выбежать из здания штаба, они погибли под его раз­валинами. Фамилии троих запомнились. Это были: помощник по комсомольской работе начальника управления политической пропа­ганды старший политрук Никита Иванович Горбенков, инструктор отделения партучета, тоже старший политрук Валентин Семенович Курский и младший политрук Файзулла Турумов. Их задавила рухнувшая стена в тот самый момент, когда они выносили желез­ные ящики с партийными и комсомольскими документами. В домах начсостава погибло пять семей. Кроме того, до двадцати человек военнослужащих и членов их семей получили ранения.

Это были первые жертвы войны, оказав­шиеся в поле моего зрения.

И по злой иронии судьбы как раз в этот момент мой заместитель полковник А. И. Дол­гов доложил только что принятую телеграм­му из округа. В ней воспроизводилась дирек­тива Москвы: «В течение 22-23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам быть в полной боевой готовности и встретить внезапный удар немцев».

— Опять то же самое, — горестно помор­щился генерал Коробков.— До сих пор ни Москва, ни округ не верят, что началась на­стоящая война!

А мне подумалось: «Да ведь и мы с тобой до самой последней минуты не верили. Пока не увидели своими глазами развалины зда­ния штаба армии, пока не услышали о гибе­ли близких нам людей, все продолжали на­деяться, что это еще не война. Мы охотно по­верили в то, что какие-то враждебные силы затеяли небывалую провокацию и что, если на нее не поддаваться, можно еще избежать войны».

— Поедемте в Буховичи,— сказал команду­ющий,— узнаем, какая обстановка в Бресте, и доложим в округ, что началась настоящая война. Дайте указания об эвакуации семей начальствующего состава.

Потом он повернулся в сторону заместите­ля начальника отдела политической пропа­ганды полкового комиссара В. Н. Семенкова:

— Думаю, что следует оповестить о случив­шемся партийные и советские органы до ли­нии Кобрин — Пружаны и подсказать им, чтобы тоже начинали эвакуацию…

В Буховичах, в семи километрах северо-во­сточнее Кобрина, куда штаб армии переехал около 6 часов, проволочная связь имелась лишь с Кобрином, Пружинами и Пинском.

— Связь со штабом округа потеряли всего несколько минут назад,— доложил оператив­ный дежурный. — В последний момент полу­чена телеграмма от командующего округом.

Эта депеша была краткой, но уже более определенной: «Ввиду обозначившихся со сто­роны немцев массовых военных действий при­казываю поднять войска и действовать по-боевому».

Я обратил внимание на время отправления телеграммы. На ленте было отбито: 5 часов 25 минут.

На Брестском направлении была сосредо­точена большая часть сил и средств самой крупной группировки немецких войск. Враг имел там громадное превосходство в живой силе. Неожиданным ударом артиллерии и ави­ации ему удалось сжечь на приграничных аэродромах сотни наших самолетов, разру­шить многие штабы, нарушить связь. Все это создавало благоприятнейшие условия для триумфального марша гитлеровских орд на восток. Но самоуверенных гитлеровских ге­нералов с первых же часов войны постигло горькое разочарование. Советские бойцы и ко­мандиры беззаветно сражались за Родину. Повального бегства и сдачи наших войск в плен, как это имело место во Франции, здесь не произошло.

К 10 часам утра войска Гудериана ценой огромных потерь продвинулись на два-три километра от границы. Но добрая половина Бреста и крепость все еще находились в на­ших руках. На левом фланге части 75-й ди­визии сдерживали врага вблизи Буга. Из 49-й дивизии поступали отрывочные и противоре­чивые сведения.

Вскоре у меня состоялся телефонный раз­говор с командующим. Он звонил из 28-го кор­пуса. В сообщении его неприятное переме­жалось с приятным. Голос звучал твердо:

— Наши войска, особенно танковые н ар­тиллерийские части, понесли большие потери от вражеской авиации. Уцелевшие истребители с Кобринского аэродрома во главе с ко­мандиром полка вылетали к Бресту и уничто­жили там несколько немецких самолетов. После этого уже в течение целого часа нем­цев в воздухе нет… Силами размещенных в Жабинке четыреста пятьдесят девятого стрел­кового и четыреста семьдесят второго артил­лерийского полков сорок второй дивизии обо­рудуется тыловой оборонительный рубеж. Часам к двенадцати в рощу северо-западнее Жабинки подтянется из Пружан дивизия Богданова.

— Передовой отряд дивизии Богданова к девяти часам уже достиг Поддубно,— доло­жил я командарму в свою очередь.

— У нас здесь ходят слухи, что противник, прорвавшись между Высоким и Брестом, распространяется на Видомль, — перебил меня Коробков.— Поезжайте сами в дивизию Ва­сильева, узнайте, что там делается, и свяжи­те его с Богдановым.

И вот я с группой командиров уже держу путь в Высокое. Обе наши машины то и дело подвергаются нападению вражеских самоле­тов, и мы вынуждены съезжать с шоссе, маскироваться в лесу. Подъезжая к Жабинке, увидели, как фашистские бомбардировщики волна за волной устремились к Кобрину. Нав­стречу им вылетели две небольшие группы наших истребителей. Одна из этих групп в составе четырех самолетов И-153 («чаек») сбила два фашистских бомбардировщика и смело вступила в бой с вражескими истреби­телями. Когда мы прибыли на командный пункт полковника Васильева, он доложил, что 49-я дивизия продолжает удерживаться вбли­зи границы. Но за левым ее флангом, там, где оборонялись отдельные батальоны 28-го корпуса, противник прорвался на Мотыкалы. Позже мы узнали, как был осуществлен этот прорыв на Мотыкалы. Войска Гудериана, по­жалуй впервые на советской территории, при­менили там позорный варварский прием. По­сле нескольких безуспешных атак они собра­ли местных жителей — женщин, детей, стари­ков — и под угрозой расстрела погнали их впереди себя…

На командный пункт армии в Буховичах я возвратился около 14 часов. Со штабом окру­га и с соседней армией связи по-прежнему не было. Командующий находился в подавленном состоянии. Он сообщил:

— Часа два назад немецкая авиация раз­бомбила два окружных артиллерийских скла­да: в лесу восточнее Березы и в районе Пинска. Где мы теперь будем получать боепри­пасы?

От ответа на этот очень трудный вопрос меня избавило появление командира авиаци­онной дивизии. Он доложил о новых непри­ятностях:

— Только что поступили сведения о бом­бардировке . аэродрома в Пинске. Большая часть базировавшихся на нем наших бомбар­дировщиков сгорела. Командующий авиацией фронта приказал посадить па этот аэродром все уцелевшие самолеты кобрииского и пружанского авиаполков после их очередного вы­лета к Бресту. Туда же я перехожу и сам со штабом дивизии.

— С переходом дивизии в Пинск всякая связь с вами будет потеряна,— заметил я. А почему бы вам не перебазировать сохранив­шиеся самолеты в район Барановичей или Слуцка?

— В Барановичах аэродром разрушен, а в Слуцке подготовленного аэродрома и раньше не было, — возразил Белов. — Так что, кроме Пинска, деваться нам некуда. Там, по край­ней мере, имеется горючее и боеприпасы.

Командарм поддержал Белова. На команд­ном пункте становилось все многолюднее. Возвратились из войск начальники различных служб и отделов армейского управления. Ко­мандарм провел с ними краткое совещание. Речь шла о том, как быть, что делать. Реши­ли сосредоточить все усилия на обороне. На случай прорыва противника к Жабинке наме­тили оборудовать в тылу несколько новых оборонительных рубежей. В районе Кобрина эта задача возлагалась на сводный полк. По реке Мухавец, от Буховичей до Пружан, такой рубеж предполагалось создать силами одного из полков 205-й моторизованной диви­зии и не имеющими боевых машин подраз­делениями 30-й танковой дивизии. В районе Березы на строительстве оборонительного ру­бежа использовались главные силы 205-й мо­торизованной дивизии.

Около 16 часов меня вызвали на запасной командный пункт армии, в район Запруды (20 километров северо-восточнее Кобрина) . С этим пунктом по проводам наркомата свя­зи сумел наконец связаться начальник штаба округа генерал Климовских. Вместе со мной на переговоры поехали и командующий ар­мией, и член военного совета. В их присут­ствии я кратко доложил по телеграфу обста­новку и получил от генерала Климовских следующие указания:

«Штаб округа развернулся в штаб Запад­ного фронта. Объявлена общая мобилизация. Армию перевести на штаты военного време­ни. Войска соседней с вами армии в 10 часов дрались на границе. Командующий фронтом приказывает 4-й армии: контрударом, глав­ным образом силами корпуса Оборина, раз­громить противника в районе Бреста и вый­ти к границе. В помощь вам из полосы сосед­ней армии, с рубежа Бельск — Гайновка, бу­дет действовать в направлении на Брест меха­низированный корпус генерала Ахлюстина».

Мы только руками развели.

— Да разве наши обессиленные войска, почти лишившиеся поддержки с воздуха, смо­гут нанести контрудар под Брестом? — вос­кликнул Шлыков. Смогут ли еще корпуса Попова и Оборина удержать оборону на под­ступах к Жабинке?

Я поддержал Федора Ивановича:

— Корпус Ахлюстина в Вельске только фор­мируется. Боевой техники и машин у него меньше, чем у Оборина. Рассчитывать на по­мощь этого корпуса едва ли следует.

— Надо просить округ утвердить наше ре­шение о переходе к обороне,— обратился Шлыков к командующему.

— Хотите, чтобы нас назвали трусами и от­странили от командования армией — рассер­дился Коробков. — Если хотите, можете вно­сить такое предложение лично от себя…

От имени командования армией я передал Климовских, что мы приступаем к подготов­ке контрудара.

Тотчас же после этих переговоров был на­писан приказ о нанесении на рассвете 23 ию­ня контрудара в Брестском направлении: 14-м механизированным корпусом с рубежа Видомль — Жабпнка и 28-м стрелковым корпу­сом из района Жабинки.

В 6 часов 23 июня войска 4-й армии нанес­ли противнику контрудар из района Жабинки. Немцы никак не ожидали этого и на ряде участков фронта были отброшены на несколь­ко километров. Но через полчаса над наши­ми войсками появилось множество вражеских самолетов. Пикирующие бомбардировщики Ю-88 буквально висели над боевыми поряд­ками 14-го механизированного корпуса. С про­тивным визгом они почти отвесно падали вниз и, сбросив бомбы, с ревом взмывали кверху.

Под прикрытием авиации перешла в наступ­ление группа Гудериана. И вот на рубеже Каменец — Жабинка — Радваннчп разверну­лось ожесточенное встречное сражение. В не­го втянулись как с нашей, так и с немецкой стороны почти все танки и самолеты, пред­назначенные для действия на Брестском на­правлении. С наблюдательного пункта полков­ника Богданова был хорошо виден бой двух наших танковых полков с огромным количе­ством вражеских танков и сопровождавшей их артиллерией. Против первого эшелона 30-й танковой дивизии развернулись две фашист­ские танковые дивизии — 17-я и 18-я. Поле боя из конца в конец было усеяно пылающи­ми боевыми машинами.

Долго задерживаться я здесь не мог. Надо было возвращаться в Запруды на командный пункт армии. На командном пункте я застал Коробкова. За полчаса до меня он возвратил­ся пз 28-го корпуса.

Командарм выглядел угрюмым, подавлен­ным. Последние сведения из войск были не­радостны.

— Только сейчас передали, что танки про­тивника обходят в районе Каменца правый фланг тридцатой танковой дивизии и распро­страняются на Пружаны, — заговорил он. — Части двадцать второй танковой дивизии, про­тив которой также наступает около двух не­мецких танковых дивизий, понесли большие потери и с боями отходят на Кобрин. Все в у один голос утверждают, что отступление на­ших войск вызвано прежде всего безнаказан­ными действиями вражеской авиации. На­дежно прикрывать с воздуха боевые порядки дивизий и корпусов у нас, к сожалению, не­чем…

Потом командарм обратился ко мне:

— Пошлите в район Березы своего заме­стителя со связистами готовить запасной ко­мандный пункт. Сами снова поезжайте в ди­визию Богданова, помогите ему организовать оборону под Пружанами.

Командный пункт 30-й танковой дивизии мне удалось разыскать под Пружанами лишь к 8 часам. Незадолго до меня там побывал уже полковник Тутаринов и оказал большую помощь Богданову в организации боя. Бой этот вылился в своеобразный танковый по­единок с несомненным преимуществом на сто­роне противника. У немцев и танков было больше, и авиация их поддерживала лучше. И все-таки 30-я танковая дивизия дралась упорно, люди вели себя геройски, и враг нес большие потери. Лишь к 10 часам 17-й и 18-й дивизиям Гудериана удалось захватить за­падную часть Пружан.

В то время как 30-я танковая дивизия от­ражала натиск противника в районе Пру­жан, части 28-го стрелкового корпуса п 22-й танковой дивизии под ударами двух танковых, одной моторизованной и нескольких пехот­ных дивизий 12-го армейского корпуса нем­цев медленно отступали от Жабники к Коб­рину. Около 10 часов дня им удалось задер­жать гитлеровцев на рубеже Тевли — Андро­ново — Патрики. До 16 часов противник не смог здесь продвинуться ни на шаг. Ценой больших потерь противник прорвал­ся севернее Кобрина. Его танки стали выхо­дить на Варшавское шоссе. Однако около 17 часов они снова были задержаны у реки Мухавец выдвинутыми сюда накануне подраз­делениями 205-й моторизованной дивизии. Командование и штаб армии переехали в рай­он Березы.

Около 19 часов противник подтянул к реке Мухавец танковые дивизии 24-го моторизо­ванного корпуса и при мощной поддержке авиации еще раз атаковал наши части. Из­мотанные длительными боями, при остром дефиците снарядов, зенитных средств, проти­вотанковой артиллерии и даже противотанко­вых мин для устройства заграждений, войска 4-й армии не выдержали этого удара. Немец­кие танки прорвались в направлении Березы и частично от Запруды повернули на Пру­жаны.

Около 20 часов во фланг была атакована 30-я танковая дивизия. На этот раз она ока­залась не в состоянии удержать Пружаны н стала отступать на Селец. Перед 47-м мотори­зованным корпусом немцев, безуспешно топтавшимся под Пружанами с самого утра, открылся наконец путь в направлении Слоннма.

С этого момента у нас еще больше ослож­нилось положение с материальным обеспече­нием. Оставив Кобрин и Пружаны, мы лиши­лись ближайших баз снабжения горючим, а наши тылы и без того подводили нас. По су­ществу, к началу войны армия не имела ты­лов в теперешнем их понимании. У нас не было армейских складов, не было и армейских транспортных средств.

С началом боевых действий каждая часть вынуждена была посылать свои машины или подводы за боеприпасами на окружной артил­лерийский склад в Пинске. Это было сопря­жено с большими затратами времени. К тому же посланные транспорты по возвращении не всегда находили свои части.

То же самое происходило и с подвозом про­довольствия. В результате бойцы и команди­ры в течение первых двух суток войны пи­тались, как правило, одним хлебом.

К исходу дня 23 июня 14-й механизирован­ный корпус удерживал противника у реки Ясельда, на рубеже Селец — Береза. Главной силой была здесь в то время 205-я моторизо­ванная дивизия, которой командовал полков­ник Ф. Ф. Кудюров.

За Ясельду отходили и части 28-го стрелко­вого корпуса. Используя преимущественно грунтовые дороги и тропы, многие из них пе­редвигались на подводах, мобилизованных у местного населения.

Из 6-й стрелковой дивизии за Ясельду от­ходили подразделения двух стрелковых и ар­тиллерийского полков под общим командова­нием полковника Матвеева. Остальные ее ча­сти во главе с командиром дивизии полков­ником Попсуй-Шапко после боев в Кобрине отошли на три — четыре километра к востоку и прикрывали направление на Пинск.

На левом фланге армии 75-я стрелковая ди­визия под командованием генерал-майора Недвигина продолжала успешно обороняться в районе Малориты, сдерживая натиск кавале­рийской и двух пехотных дивизий против­ника.

Уцелевшие самолеты авиационной дивизии по-прежнему базировались на Пинском аэро­дроме и готовились с утра оказать помощь войскам, оборонявшим район Березы. Около 22 часов на короткое время появилась прово­лочная связь со штабом фронта. Ознакомив­шись с обстановкой в полосе 4-й армии, ко­мандующий фронтом приказал любой ценой удержать противника на реке Ясельда.

После этих переговоров генерал Коробков поручил оборону рубежа на реке Ясельда ко­мандиру 28-го стрелкового корпуса и подчи­нил ему 205-ю моторизованную дивизию. Тан­ковые дивизии механизированного корпуса

выводились во второй эшелон армии на ру­беж Коссово — Ивацевичи.

Ночь на 24 июня выдалась такая же тихая и теплая, какими были и две предшествовав­шие ей. Роса не выпадала. Работники армей­ского управления располагались отдыхать прямо на земле.

С наступлением темноты стрельба прекра­тилась. Лишь изредка кое-где даст короткую очередь пулемет да взовьется ввысь над пе­редним краем немецкая ракета, и снова во­дворяется странная тишина. Как будто и нет войны!..

В единственной на командном пункте па­латке обосновались и командующий, и член военного совета, и все операторы штаба ар­мии. На столе две сальные свечи и аппарат Морзе. Телеграфная связь со штабом фронта очень неустойчива, и на аппарате работает лично начальник связи армии полковник А. Н. Литвиненко. Попытки связаться с фрон­том по радио из-за дальности расстояния не удаются. Связь с соединениями поддержи­ваем только через делегатов.

Командарма опять вызывает Павлов и уточ­няет задачу на завтра:

«Упорно обороняясь на реке Ясельда, ут­ром 24 июня совместным ударом в направле­нии Ружаны — 121-й стрелковой дивизией от Слонима и 14-м механизированным корпусом от Селец — выбить противника из Ружан, а затем из Пружан и закрыть ему путь на Ба­рановичи…»

До конца выслушать командующего фрон­том и передать ему наши соображения не удалось: Морзе замолчал опять.

— Снова контрудар,— нервно пожимает плечами член военного совета.— Сегодня мы уже убедились, чем это оборачивается при многократном превосходстве врага в танках и авиации. А завтра условия будут еще хуже. Да и какими, собственно, силами сможем мы нанести этот новый контрудар? Танков у Оборина почти не осталось, а снарядов — по десятку на пушку.

Подоспевший к этому времени генерал Обо­рин всецело солидаризовался со Шлыковым и также стал убеждать командарма в бесцель­ности и опасности контрудара из Пружан:

— Рубеж на реке Ясельда в районе Березы обороняется сейчас почти исключительно две­сти пятой моторизованной дивизией. Вышед­шие сюда части двадцать восьмого корпуса реальной силой не являются. Молодые, слабо обученные бойцы моторизованной дивизии не­плохо отрыли окопы, но перед окопами у них ни мин, ни проволоки, никаких других за­граждений. Даже мост через Ясельду взо­рвать нечем. Таким образом, участие моторизованной дивизии в контрударе, безусловно, исключено. Танковая дивизия полковника Ко­нонова понесла такие потери, что говорить о ней сейчас как о дивизии просто нельзя. Относительно боеспособной осталась только танковая дивизия полковника Богданова, пе­реместившаяся из Селец в Коссово, но у нее мало боеприпасов.

В начале седьмого командир 28-го стрелко­вого корпуса прислал донесение о том, что с рассветом против наших войск, обороняю­щихся на Ясельде, враг бросил свою бомбар­дировочную авиацию, провел мощную артил­лерийскую подготовку и возобновил атаки. Около 6 часов на одном из участков группе немецких танков удалось прорвать оборону и выйти на Варшавское шоссе южнее селения Бронная Гора. Второй эшелон моторизованной дивизии контратакует прорвавшегося против­ника.

К 8 часам поступили сведения от полковни­ка Богданова. Его дивизия и сводный полк мо­торизованной дивизии сдерживали наступле­ние вражеских войск на рубеже Коссово — Ивацевичи. Остальные части мотодивизии вместе с частями 28-го стрелкового корпуса продолжали обороняться на реке Ясельда. Вражеская пехота подошла к лесному мас­сиву, простиравшемуся на 20 километров между Березой и Ивацевичами, но проник­нуть в лес не смогла.

— Танки противника оттеснили части Обо­рина к реке Щара, за Бытень, Доманово, — ошеломил нас командарм. — Нет никакой уве­ренности, что долго продержимся и на этом рубеже, хотя туда уже выдвинулся окружной тяжелый гаубичный полк. Вывести к Щаре полки Иванюка мы не успеем. Они сейчас подходят только к Миловидам, да и то не в полном составе. Придется развернуть их для обороны здесь: один полк севернее Миловид, другой южнее.

В 15 часов 24 июня танковые части 25-го мо­торизованного корпуса немцев вышли к Мило­видам и завязали бой с поспешно занявшими здесь оборону двумя стрелковыми полками 55-й дивизии и отошедшими сюда же частями нашего механизированного корпуса.

К исходу 24 июня немцам не удалось пере­шагнуть Щару и под Слонимом — в полосе 155-й и 121-й стрелковых дивизий. С утра 25 июня противник возобновил наступление в районе Слонима и на Слуцком направлении. В течение дня противник продолжал атаки в направлениях Барановичей ж Синявки, но ощутимого успеха не достиг. Ничего не вы­ходило у противника и на Слуцком направле­нии, где действовал его 24-й моторизованный корпус. Оборонявшаяся на рубеже Русиновичи — Тальминовичи 55-я стрелковая дивизия держалась стойко. Ее артиллерия, поставлен­ная на прямую наводку, в упор расстрелива­ла фашистские танки. Понеся большие поте­ри, противник прекратил дальнейшие атаки и на этом направлении около 17 часов.

А в лесах восточнее реки Ясельда продол­жали вести оборонительные бои 205-я мотори­зованная и 22-я танковая дивизии совместно с отрядом полковника Осташенко. Они ярост­но вцепились в прорвавшуюся к Ивацевичам моторизованную дивизию 24-го корпуса Гудериана, громили корпусные тылы и притянули на себя большие силы вражеской пехоты, а отчасти и его танковые дивизии. Таким обра­зом, в центре армейской полосы, между Бере­зой ж Барановичами, создалась весьма слож­ная обстановка. Боевые действия разверну­лись здесь на нескольких рубежах, находив­шихся довольно далеко друг от друга, и получился так называемый «слоеный пирог».

Уже после войны бывший начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Блументритт сделал признание английскому историку Лиддел Гарту:

«Начальная битва в июне 1941 года впервые показала нам Красную Армию. Наши потери доходили до 50 процентов… Там мы узнали, что значит сражаться по русскому способу…»

Печатается с сокращениями по кн.: Санда­лов Л. М. Пережитое. М., 1966.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.